ВИРТУАЛЬНЫЕ ВЫСТАВКИ В ФОРМАТЕ 360°
ИСТОРИИ О ФОТОГРАФИЯХ ЕВГЕНИЯ ХАЛДЕЯ
Основано на дневниках Евгения Халдея, воспоминаниях самого фотографа и его дочери — Анны Ефимовны
Водружение Знамени Победы над Рейхстагом. Берлин. 1945 год
«К концу войны я уже не возвращался из командировок без снимков со знамёнами над освобождёнными или взятыми городами. Флаги над Новороссийском, над Керчью, над Севастополем, которые освободили ровно за год до Победы, — пожалуй, более других дороги мне.
Давно размышлял над тем, как поставить свою „точку“ в затянувшейся войне: что может быть значительнее — Знамя Победы над поверженным врагом!.. И такой случай представился. Едва я вернулся в Москву из Вены, как редакция Фотохроники ТАСС приказала следующим же утром лететь в Берлин.
Приказ есть приказ, и я начал быстренько собираться: понимал, что Берлин — это окончание войны. Мой земляк и друг, портной Израиль Кишицер, у которого я жил в Леонтьевском переулке, помог мне сшить три флага, раскроив красные месткомовские скатерти, «подаренные» мне ТАССовским завхозом Гришей Любинским. Звезду, серп и молот я собственноручно вырезал из белого материала. К утру все три флага были готовы. Я помчался на аэродром и улетел в Берлин.
Всякое было… Ведь не один я носился по Берлину с фотоаппаратом: рискуя жизнью, кинооператоры и фотокорреспонденты зачастую забывали о смерти, гоняясь за выгодным кадром. С Рейхстагом вообще удивительная история происходила: отчаянные одиночки-добровольцы, сделав самодельные флажки из красных чехлов немецких перин, ринулись к Рейхстагу, чтобы закрепить флажки хоть на колонне, хоть в окне здания…
Удивительно, но на любой войне сначала овладевают главным пунктом, а только потом водружают свой флаг. Тут всё было наоборот. Жить, конечно, хотелось… Но ещё очень хотелось верить, что войне конец и ничего плохого уже случиться не может. Вы, наверное, помните, что первыми Знамя Победы водрузили Михаил Егоров и Мелитон Кантария. Знамён Победы ведь было несколько: их сшили в Берлине и раздавали в штабы объединений, которым могло повезти оказаться в главном здании Третьего рейха. На штурм Рейхстага шли девять дивизий.
Говорят, что над Рейхстагом во время штурма было поднято около 40 различных знамён. Уверен, желающих было ещё больше. Во всяком случае, на купол Рейхстага Егоров и Кантария пробивались не вдвоём, а в сопровождении замполита батальона лейтенанта Алексея Береста и группы автоматчиков во главе со старшим сержантом Ильёй Сьяновым. Берест, человек недюжинной силы, сопровождал знаменосцев до самого купола, охраняя их от любой неожиданности.
В общем, весь эпизод, связанный с водружением флага над Рейхстагом, стал результатом коллективного, а не индивидуального подвига. Однако в учебники истории были внесены лишь два имени — Егоров и Кантария. Но тогда я об этом не знал, красного знамени не видел, так как утром 2 мая в районе Рейхстага было ещё очень жарко…
А я такой задачи (забраться первым) не ставил: мне надо было во что бы то ни стало забраться со своей „скатертью“ на крышу. И вот с флагом за пазухой я, крадучись, обошёл Рейхстаг и пробрался в него со стороны главного входа. В окрестностях ещё шёл бой. Наткнулся на группу разведчиков с командиром Иваном Шевченко. Не говоря ни слова, вместо «здрасте», достал свой флаг. Вызвались киевлянин Алексей Ковалёв, Абдул Хаким Исмаилов из Дагестана и минчанин Леонид Горычев — этой командой мы и пробирались на крышу. Вышли туда, где можно было твёрдо стоять на ногах.
Сразу же начал искать удобное место для съёмки. Купол горел. Снизу клубами валил дым, полыхало, сыпались искры — подойти вплотную было практически невозможно. И тогда начал искать другое место — чтобы была видна перспектива. Нашли подходящий флагшток, и Ковалёв, как самый молодой, взял на себя роль знаменосца. Я сразу же, еле удерживаясь на маленьком парапете, начал снимать. Отснял две кассеты. Делал и горизонтальные, и вертикальные снимки.
Снимая, стоял на самом краю крыши, выстраивал композицию и просил Алексея поворачиваться с флагом в разные стороны. Но видел — ничего не получается. Флаг должен быть победным. И тогда я попросил Ковалёва залезть на одну из башёнок и флаг наклонить над городом. Конечно, Алексей залез туда, но появилась опасность потерять равновесие, и тогда Исмаилов придержал Ковалёва за ноги, тот наклонился с флагом, и я сделал несколько кадров той самой фотографии — Знамя Победы над Рейхстагом!
Конечно, было страшновато, но когда мы уже спустились вниз и вновь посмотрели на крышу здания, туда, где находились несколько минут назад, увидели свой флаг над Рейхстагом, то поняли, что рисковали не зря.
Я понимал, насколько важно опубликовать этот снимок в печати, и срочно вылетел в Москву. Главный редактор агентства ТАСС, когда увидел негативы с флагом, был в полном восторге, но уже через минуту сказал: „Стоп! Женя, у капитана Исмаилова на обеих руках часы!“ — Они стали видны, когда тот держал Ковалёва за ноги. — „Этого допустить нельзя, иначе сочтут, что это мародёрство. Давай, выцарапывай часы с правой руки“.
Пришлось это сделать при помощи иголки, и в таком варианте фотография публиковалась 50 лет и в советской печати, и по всему миру, став символом Победы!»
Давно размышлял над тем, как поставить свою „точку“ в затянувшейся войне: что может быть значительнее — Знамя Победы над поверженным врагом!.. И такой случай представился. Едва я вернулся в Москву из Вены, как редакция Фотохроники ТАСС приказала следующим же утром лететь в Берлин.
Приказ есть приказ, и я начал быстренько собираться: понимал, что Берлин — это окончание войны. Мой земляк и друг, портной Израиль Кишицер, у которого я жил в Леонтьевском переулке, помог мне сшить три флага, раскроив красные месткомовские скатерти, «подаренные» мне ТАССовским завхозом Гришей Любинским. Звезду, серп и молот я собственноручно вырезал из белого материала. К утру все три флага были готовы. Я помчался на аэродром и улетел в Берлин.
Всякое было… Ведь не один я носился по Берлину с фотоаппаратом: рискуя жизнью, кинооператоры и фотокорреспонденты зачастую забывали о смерти, гоняясь за выгодным кадром. С Рейхстагом вообще удивительная история происходила: отчаянные одиночки-добровольцы, сделав самодельные флажки из красных чехлов немецких перин, ринулись к Рейхстагу, чтобы закрепить флажки хоть на колонне, хоть в окне здания…
Удивительно, но на любой войне сначала овладевают главным пунктом, а только потом водружают свой флаг. Тут всё было наоборот. Жить, конечно, хотелось… Но ещё очень хотелось верить, что войне конец и ничего плохого уже случиться не может. Вы, наверное, помните, что первыми Знамя Победы водрузили Михаил Егоров и Мелитон Кантария. Знамён Победы ведь было несколько: их сшили в Берлине и раздавали в штабы объединений, которым могло повезти оказаться в главном здании Третьего рейха. На штурм Рейхстага шли девять дивизий.
Говорят, что над Рейхстагом во время штурма было поднято около 40 различных знамён. Уверен, желающих было ещё больше. Во всяком случае, на купол Рейхстага Егоров и Кантария пробивались не вдвоём, а в сопровождении замполита батальона лейтенанта Алексея Береста и группы автоматчиков во главе со старшим сержантом Ильёй Сьяновым. Берест, человек недюжинной силы, сопровождал знаменосцев до самого купола, охраняя их от любой неожиданности.
В общем, весь эпизод, связанный с водружением флага над Рейхстагом, стал результатом коллективного, а не индивидуального подвига. Однако в учебники истории были внесены лишь два имени — Егоров и Кантария. Но тогда я об этом не знал, красного знамени не видел, так как утром 2 мая в районе Рейхстага было ещё очень жарко…
А я такой задачи (забраться первым) не ставил: мне надо было во что бы то ни стало забраться со своей „скатертью“ на крышу. И вот с флагом за пазухой я, крадучись, обошёл Рейхстаг и пробрался в него со стороны главного входа. В окрестностях ещё шёл бой. Наткнулся на группу разведчиков с командиром Иваном Шевченко. Не говоря ни слова, вместо «здрасте», достал свой флаг. Вызвались киевлянин Алексей Ковалёв, Абдул Хаким Исмаилов из Дагестана и минчанин Леонид Горычев — этой командой мы и пробирались на крышу. Вышли туда, где можно было твёрдо стоять на ногах.
Сразу же начал искать удобное место для съёмки. Купол горел. Снизу клубами валил дым, полыхало, сыпались искры — подойти вплотную было практически невозможно. И тогда начал искать другое место — чтобы была видна перспектива. Нашли подходящий флагшток, и Ковалёв, как самый молодой, взял на себя роль знаменосца. Я сразу же, еле удерживаясь на маленьком парапете, начал снимать. Отснял две кассеты. Делал и горизонтальные, и вертикальные снимки.
Снимая, стоял на самом краю крыши, выстраивал композицию и просил Алексея поворачиваться с флагом в разные стороны. Но видел — ничего не получается. Флаг должен быть победным. И тогда я попросил Ковалёва залезть на одну из башёнок и флаг наклонить над городом. Конечно, Алексей залез туда, но появилась опасность потерять равновесие, и тогда Исмаилов придержал Ковалёва за ноги, тот наклонился с флагом, и я сделал несколько кадров той самой фотографии — Знамя Победы над Рейхстагом!
Конечно, было страшновато, но когда мы уже спустились вниз и вновь посмотрели на крышу здания, туда, где находились несколько минут назад, увидели свой флаг над Рейхстагом, то поняли, что рисковали не зря.
Я понимал, насколько важно опубликовать этот снимок в печати, и срочно вылетел в Москву. Главный редактор агентства ТАСС, когда увидел негативы с флагом, был в полном восторге, но уже через минуту сказал: „Стоп! Женя, у капитана Исмаилова на обеих руках часы!“ — Они стали видны, когда тот держал Ковалёва за ноги. — „Этого допустить нельзя, иначе сочтут, что это мародёрство. Давай, выцарапывай часы с правой руки“.
Пришлось это сделать при помощи иголки, и в таком варианте фотография публиковалась 50 лет и в советской печати, и по всему миру, став символом Победы!»
«Первый день войны». Москва. 1941 год
Сегодня каждый знает, что произошло 22 июня 1941 года ровно в четыре часа утра. Но москвичи тогда ещё не подозревали, что их жизни вот-вот кардинально изменятся.
Через час Евгения Халдея срочно вызвали на работу. А в 12:00 по радио прозвучала историческая речь наркома Вячеслава Молотова: «Без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну».
Фотохроника ТАСС тогда находилась на улице 25 Октября (ныне Никольская улица). Из окна Халдей увидел, что у репродуктора собираются люди. Он выскочил на улицу и сделал один из самых знаменитых своих снимков — москвичи слушают речь Молотова. Выступление наркома длилось 8 минут 40 секунд и закончилось легендарными словами: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».
«Люди не расходились, — вспоминал фотограф. — Стояли, молчали, думали. Я пытался спросить — о чём? Никто не ответил. О чём думал я? О том, что будет и последний снимок войны, победный. Но удастся ли сделать его именно мне — об этом я, насколько помнится, не думал…»
Когда Евгений Халдей пришёл получать плёнку, редактор дал ему сто метров. Фотограф спросил, почему так мало, и получил ответ: «Да война через пару недель или месяц кончится, зачем тебе много». Тогда все верили, что «враг будет разбит» очень скоро.
Через час Евгения Халдея срочно вызвали на работу. А в 12:00 по радио прозвучала историческая речь наркома Вячеслава Молотова: «Без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну».
Фотохроника ТАСС тогда находилась на улице 25 Октября (ныне Никольская улица). Из окна Халдей увидел, что у репродуктора собираются люди. Он выскочил на улицу и сделал один из самых знаменитых своих снимков — москвичи слушают речь Молотова. Выступление наркома длилось 8 минут 40 секунд и закончилось легендарными словами: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».
«Люди не расходились, — вспоминал фотограф. — Стояли, молчали, думали. Я пытался спросить — о чём? Никто не ответил. О чём думал я? О том, что будет и последний снимок войны, победный. Но удастся ли сделать его именно мне — об этом я, насколько помнится, не думал…»
Когда Евгений Халдей пришёл получать плёнку, редактор дал ему сто метров. Фотограф спросил, почему так мало, и получил ответ: «Да война через пару недель или месяц кончится, зачем тебе много». Тогда все верили, что «враг будет разбит» очень скоро.
1978 год. Анна Трушкина, Евгений Халдей, Олег Бобряев
Но в действительности до того самого победного снимка оставалось ещё более тысячи дней — и тысячи ярких и страшных кадров.
«Олень Яша на войне». Мурманск. 1941 год
Во время обороны Мурманска из пригородных лесов прямо к бойцам, которые лежали в окопе, пришёл дикий олень. Его немного контузило взрывом, и он не понимал, где находится. Оленя пытались прогнать, чтобы не погиб под бомбёжкой, но он не уходил.
Бойцы назвали его Яшей, подкармливали, построили ему навес, даже использовали для подвоза снарядов на позиции. Всякий раз, когда звучала тревога, олень бежал к солдатам, его больше ничего не пугало, кроме одного — Яша не хотел оставаться один.
Мало кто знает, но на оригинальном негативе был только олень — без взрывов и мчащихся в небе истребителей. Евгений Халдей создал фотографию из нескольких снимков, фактически это коллаж из трёх снимков: олень, взрыв и самолёты. По фотографии мы можем оценить художественный взгляд мастера, как он мыслил и составлял кадр.
Оленя, по законам золотого сечения, уравновешивают комья земли от взрыва, на который устремлён взгляд животного. Между ними, посередине кадра, — сломанное дерево, как образ оборвавшейся жизни. Взгляд зрителя всегда идёт слева направо, и здесь он наталкивается на встречную динамику летящих самолётов. В результате получается очень эмоциональный и яркий образ жизни, которую губит война, развязанная человеком.
В 1944 году, когда мурманские сражения были закончены и войска перебрасывали в другой район, солдаты не знали, что делать с оленем. В итоге Яшку погрузили в грузовик и отвезли подальше в тундру, чтобы он встретил своих сородичей. Но Яша никак не мог понять, что происходит, почему его оставили одного, он бежал за грузовиком сколько мог…
Бойцы назвали его Яшей, подкармливали, построили ему навес, даже использовали для подвоза снарядов на позиции. Всякий раз, когда звучала тревога, олень бежал к солдатам, его больше ничего не пугало, кроме одного — Яша не хотел оставаться один.
Мало кто знает, но на оригинальном негативе был только олень — без взрывов и мчащихся в небе истребителей. Евгений Халдей создал фотографию из нескольких снимков, фактически это коллаж из трёх снимков: олень, взрыв и самолёты. По фотографии мы можем оценить художественный взгляд мастера, как он мыслил и составлял кадр.
Оленя, по законам золотого сечения, уравновешивают комья земли от взрыва, на который устремлён взгляд животного. Между ними, посередине кадра, — сломанное дерево, как образ оборвавшейся жизни. Взгляд зрителя всегда идёт слева направо, и здесь он наталкивается на встречную динамику летящих самолётов. В результате получается очень эмоциональный и яркий образ жизни, которую губит война, развязанная человеком.
В 1944 году, когда мурманские сражения были закончены и войска перебрасывали в другой район, солдаты не знали, что делать с оленем. В итоге Яшку погрузили в грузовик и отвезли подальше в тундру, чтобы он встретил своих сородичей. Но Яша никак не мог понять, что происходит, почему его оставили одного, он бежал за грузовиком сколько мог…
Мурманск. 1942 год
Во время Великой Отечественной войны Мурманск неоднократно подвергался атакам с суши и с воздуха.
«Иногда за день в городе звучало по 16-18 сигналов воздушной тревоги. За время войны самолёты противника появлялись в мурманском небе 792 раза. Они сбросили 4100 тяжёлых фугасных бомб весом до полутонны каждая и свыше 180 тысяч зажигательных бомб — иначе говоря, в среднем по 4-5 бомб на одного мурманчанина».
«18 июня 1942 года — день поистине трагический. Начиная с 11:35 и до позднего вечера в четырёх вражеских налётах участвовали 53 бомбардировщика - „юнкерса“ Ю-87 и Ю-88 под прикрытием 52 истребителей. Самолёты бомбили с высоты 5-6 тысяч метров по площадям. На деревянные кварталы сыпались кассеты с зажигалками. Кассеты в воздухе раскрывались, зажигалки рассыпались веером, охватывая большое пространство. Только на дома Кировского района (нынешний центр) их упало 25 тысяч. На горящие здания падали и тяжёлые фугасные бомбы. Разрываясь, они разбрасывали горящие головни на сотни метров».
Евгений Халдей запечатлел разрушенный Мурманск. Это известная фотография, сделанная в июне 1942 года в его историческом центре, на улице Карла Либкнехта. Фашисты решили сжечь Мурманск дотла — деревянный город, на который были сброшены тысячи бомб, горел. Только лес печных труб возвышался над пепелищем. На снимке, на переднем плане, — старая женщина, несущая деревянный чемодан с вещами. Это всё, что осталось от её дома.
Халдей её сфотографировал. Она опустила чемодан, присела на него и с укоризной сказала: «Что же ты, сынок, фотографируешь моё горе, наше несчастье? Вот если б сфотографировал, как наши бомбят Германию…» Халдею стало неловко: «Да, Вы правы, конечно. Но, наверное, доведётся сделать и такой снимок».
«Иногда за день в городе звучало по 16-18 сигналов воздушной тревоги. За время войны самолёты противника появлялись в мурманском небе 792 раза. Они сбросили 4100 тяжёлых фугасных бомб весом до полутонны каждая и свыше 180 тысяч зажигательных бомб — иначе говоря, в среднем по 4-5 бомб на одного мурманчанина».
«18 июня 1942 года — день поистине трагический. Начиная с 11:35 и до позднего вечера в четырёх вражеских налётах участвовали 53 бомбардировщика - „юнкерса“ Ю-87 и Ю-88 под прикрытием 52 истребителей. Самолёты бомбили с высоты 5-6 тысяч метров по площадям. На деревянные кварталы сыпались кассеты с зажигалками. Кассеты в воздухе раскрывались, зажигалки рассыпались веером, охватывая большое пространство. Только на дома Кировского района (нынешний центр) их упало 25 тысяч. На горящие здания падали и тяжёлые фугасные бомбы. Разрываясь, они разбрасывали горящие головни на сотни метров».
Евгений Халдей запечатлел разрушенный Мурманск. Это известная фотография, сделанная в июне 1942 года в его историческом центре, на улице Карла Либкнехта. Фашисты решили сжечь Мурманск дотла — деревянный город, на который были сброшены тысячи бомб, горел. Только лес печных труб возвышался над пепелищем. На снимке, на переднем плане, — старая женщина, несущая деревянный чемодан с вещами. Это всё, что осталось от её дома.
Халдей её сфотографировал. Она опустила чемодан, присела на него и с укоризной сказала: «Что же ты, сынок, фотографируешь моё горе, наше несчастье? Вот если б сфотографировал, как наши бомбят Германию…» Халдею стало неловко: «Да, Вы правы, конечно. Но, наверное, доведётся сделать и такой снимок».
«Прошло ещё три года войны, и в мае 1945 года на улицах Берлина, среди руин, я увидел старую женщину – и вспомнил ту, в Мурманске, и тот разговор.
Я подошёл к немецкой женщине, спросил, кто она и куда идет. Она ответила: „Я уже не знаю, кто я и куда иду, и ничего у меня не осталось, кроме того, что на мне… А был дом, и семья была. Всё это было. А теперь нет ничего“. Потом, прощаясь, спросила: „Зачем война? Зачем всё это нужно было?“
Это „Зачем война?“ я слышал за войну не раз – и в Будапеште, и в Вене, и в Берлине».
Я подошёл к немецкой женщине, спросил, кто она и куда идет. Она ответила: „Я уже не знаю, кто я и куда иду, и ничего у меня не осталось, кроме того, что на мне… А был дом, и семья была. Всё это было. А теперь нет ничего“. Потом, прощаясь, спросила: „Зачем война? Зачем всё это нужно было?“
Это „Зачем война?“ я слышал за войну не раз – и в Будапеште, и в Вене, и в Берлине».
«46-й гвардейский авиаполк „Ночные ведьмы“. Серафима Амосова ставит боевую задачу». Новороссийск. 1943 год
Именно под Новороссийском в объектив Халдея впервые попали «небесные создания» (они же «ночные ведьмы») 46-го гвардейского ночного бомбардировочного женского авиаполка. Судьбы легендарных лётчиц оставались ему небезразличны и после окончания войны.
«Ночные ведьмы» — так называли фашисты легендарный женский авиационный полк ВВС СССР во время Великой Отечественной войны, созданный в 1941 году. В состав формирования вошли добровольцы — девушки-студентки в возрасте от 20 до 25 лет. «Ночные ведьмы» совершили более 20 тысяч вылетов, на их счету множество бомб, сброшенных на вражеские позиции. И всё это на бипланах ПО-2 из фанеры, которые были созданы отнюдь не для участия в боевых действиях.
Подлетая к цели, лётчицы заглушали моторы самолётов и практически бесшумно планировали к месту сброса бомб. Был слышен лишь лёгкий шорох ветра под крыльями биплана, напоминающий звук от метлы. Поэтому немцы и прозвали советских лётчиц «ночными ведьмами».
Поначалу их не воспринимали всерьёз и называли «Дунькин полк» — по имени командира, Евдокии Бершанской. Они на самом деле казались иногда несерьёзными. Например, одна из девушек спала с цветами под подушкой, а в самолёт на задание брала пучок подснежников. Другая, обморозив в полёте щёки, пообещала защитить диссертацию на тему «Выведение веснушек методом обмораживания». Штурманов здесь иногда называли «штурманята». А в одной из эскадрилий висели «Заповеди женского полка»: «Не отбивай жениха от ближней! Не топчи сапоги. Новых не дадут! Гордись, ты женщина. Смотри на мужчин свысока!»
Да, они действительно оставались молодыми и шаловливыми барышнями, которые между вылетами обсуждали мужчин и вышивание. Только вот врага они били всерьёз. И потери переживали — всерьёз. «32 девушки погибли в нашем полку, — писала Ирина Ракобольская. — Среди них и те, кто заживо сгорел в самолёте, был сбит над целью, и те, кто погиб в авиакатастрофе или умер от болезни. Но это всё наши военные потери…»
В общей сложности за время боевых действий было совершено порядка 23 672 боевых вылетов, сброшено более 3000 тонн бомб и 26 000 зажигательных снарядов. Общими усилиями 46-го гвардейского ночного бомбардировочного авиаполка было уничтожено или повреждено 17 водных переправ, девять железных дорог и две станции, 38 складских помещений, 176 единиц немецкой бронированной техники, 86 огневых точек, 11 прожекторов. Кроме того, лётчицы выполнили 155 поставок продовольствия и боеприпасов советским солдатам.
«Ночные ведьмы» — так называли фашисты легендарный женский авиационный полк ВВС СССР во время Великой Отечественной войны, созданный в 1941 году. В состав формирования вошли добровольцы — девушки-студентки в возрасте от 20 до 25 лет. «Ночные ведьмы» совершили более 20 тысяч вылетов, на их счету множество бомб, сброшенных на вражеские позиции. И всё это на бипланах ПО-2 из фанеры, которые были созданы отнюдь не для участия в боевых действиях.
Подлетая к цели, лётчицы заглушали моторы самолётов и практически бесшумно планировали к месту сброса бомб. Был слышен лишь лёгкий шорох ветра под крыльями биплана, напоминающий звук от метлы. Поэтому немцы и прозвали советских лётчиц «ночными ведьмами».
Поначалу их не воспринимали всерьёз и называли «Дунькин полк» — по имени командира, Евдокии Бершанской. Они на самом деле казались иногда несерьёзными. Например, одна из девушек спала с цветами под подушкой, а в самолёт на задание брала пучок подснежников. Другая, обморозив в полёте щёки, пообещала защитить диссертацию на тему «Выведение веснушек методом обмораживания». Штурманов здесь иногда называли «штурманята». А в одной из эскадрилий висели «Заповеди женского полка»: «Не отбивай жениха от ближней! Не топчи сапоги. Новых не дадут! Гордись, ты женщина. Смотри на мужчин свысока!»
Да, они действительно оставались молодыми и шаловливыми барышнями, которые между вылетами обсуждали мужчин и вышивание. Только вот врага они били всерьёз. И потери переживали — всерьёз. «32 девушки погибли в нашем полку, — писала Ирина Ракобольская. — Среди них и те, кто заживо сгорел в самолёте, был сбит над целью, и те, кто погиб в авиакатастрофе или умер от болезни. Но это всё наши военные потери…»
В общей сложности за время боевых действий было совершено порядка 23 672 боевых вылетов, сброшено более 3000 тонн бомб и 26 000 зажигательных снарядов. Общими усилиями 46-го гвардейского ночного бомбардировочного авиаполка было уничтожено или повреждено 17 водных переправ, девять железных дорог и две станции, 38 складских помещений, 176 единиц немецкой бронированной техники, 86 огневых точек, 11 прожекторов. Кроме того, лётчицы выполнили 155 поставок продовольствия и боеприпасов советским солдатам.
«Девушка из морской пехоты». Елизавета Миронова. Малая Земля. 1943 год
В романских и славянских языках слово «война» чаще всего женского рода. Тем не менее, существует известное утверждение, что «у войны не женское лицо» — именно так назвала свою книгу лауреат Нобелевской премии по литературе Светлана Алексиевич. Это связано прежде всего с тем, что война — не только постоянный риск смерти, но и изнурительный труд, часто превышающий человеческие силы. Однако многие советские женщины сражались наравне с мужчинами, защищая Родину и приближая Победу.
Можно вспомнить лётчиц легендарного полка «Ночные ведьмы», однако женщины СССР играли ключевую роль и в других аспектах войны, например регулируя движение на улицах Берлина и других европейских городов в конце войны. Так, недавно ушедшая из жизни 100-летняя Мария Лиманская, получившая в военные годы прозвище «Бранденбургская Мадонна», стала символом советских женщин-регулировщиц.
Но 17-летняя Елизавета (Лиза) Фёдоровна Миронова выбрала куда более опасную стезю — стала снайпером морской пехоты. На фотографии юной Лизы мы видим светлые кудри и ещё совсем юное лицо. Однако её взгляд серьёзен, а в руках она крепко держит тяжёлую винтовку.
Лиза Миронова родилась в Москве в 1924 году. Сразу после окончания школы, в 1941 году, она добровольцем ушла на фронт. Её меткая стрельба быстро привлекла внимание, и девушку направили в снайперы. Лиза начала воевать в первом добровольческом морском отряде, защищая сначала Одессу, а затем Севастополь. Позже её перевели в 255-ю отдельную Краснознамённую бригаду морской пехоты Черноморского флота. Женщин в этой бригаде было мало. Сегодня сложно представить, через что пришлось пройти этим девушкам, но они, наравне с мужчинами, выдержали все тяготы военной жизни.
Миронова быстро зарекомендовала себя как искусный снайпер. Снайперская работа требует не только меткости, но и умения часами лежать в засаде под дождём или снегом, мастерски маскироваться, сохранять хладнокровие и выносливость. Всё это нужно для того, чтобы в решающий момент сделать точный выстрел. Советских женщин-снайперов немцы прозвали «Sniper-frauen» («снайпер-бабы») и люто их ненавидели. Зная, что в плену их ждёт мучительная смерть, снайперши всегда носили с собой не только винтовку, но и гранату — чтобы подорвать себя в случае окружения.
Талант Лизы Мироновой был увековечен благодаря военному корреспонденту Евгению Халдею, сфотографировавшему её дважды. Впервые — в 1942 году во время обороны Севастополя. Тогда Миронова была ученицей самой известной советской снайперши — Людмилы Павличенко. В октябре 1942-го в ожесточённых боях под Горячим Ключом (Краснодарский край) Лиза лично уничтожила 20 немцев за несколько дней.
«Малая земля» — плацдарм под Новороссийском, захваченный советским десантом в феврале 1943 года. Морпехи удерживали этот клочок земли, который стал ключом к освобождению города, целых 220 дней. Здесь же воевала и Миронова. И именно здесь Халдей снова запечатлел её — в июле 1943-го. Позже эти снимки были опубликованы во многих газетах под заголовком «Девушка из морской пехоты».
«В моём архиве есть снимки, которые особенно дороги мне. Вот фотография этой отважной девушки. Я встретил её в бригаде морской пехоты. Именно такой я её и запечатлел. Она — настоящая героиня. Её зовут Лиза Миронова, москвичка, окончившая 10 классов. Этот снимок публиковался во многих газетах. Несколько лет назад, будучи в Новороссийске, я увидел её имя на одной из братских могил. Я вспомнил всё, что знал о ней, всё, что слышал об этой удивительно смелой девушке. „Комсомольская правда“ напечатала мою корреспонденцию под названием „Девушка из морской пехоты“» (Евгений Халдей, журнал «Советская печать», 1963).
Можно вспомнить лётчиц легендарного полка «Ночные ведьмы», однако женщины СССР играли ключевую роль и в других аспектах войны, например регулируя движение на улицах Берлина и других европейских городов в конце войны. Так, недавно ушедшая из жизни 100-летняя Мария Лиманская, получившая в военные годы прозвище «Бранденбургская Мадонна», стала символом советских женщин-регулировщиц.
Но 17-летняя Елизавета (Лиза) Фёдоровна Миронова выбрала куда более опасную стезю — стала снайпером морской пехоты. На фотографии юной Лизы мы видим светлые кудри и ещё совсем юное лицо. Однако её взгляд серьёзен, а в руках она крепко держит тяжёлую винтовку.
Лиза Миронова родилась в Москве в 1924 году. Сразу после окончания школы, в 1941 году, она добровольцем ушла на фронт. Её меткая стрельба быстро привлекла внимание, и девушку направили в снайперы. Лиза начала воевать в первом добровольческом морском отряде, защищая сначала Одессу, а затем Севастополь. Позже её перевели в 255-ю отдельную Краснознамённую бригаду морской пехоты Черноморского флота. Женщин в этой бригаде было мало. Сегодня сложно представить, через что пришлось пройти этим девушкам, но они, наравне с мужчинами, выдержали все тяготы военной жизни.
Миронова быстро зарекомендовала себя как искусный снайпер. Снайперская работа требует не только меткости, но и умения часами лежать в засаде под дождём или снегом, мастерски маскироваться, сохранять хладнокровие и выносливость. Всё это нужно для того, чтобы в решающий момент сделать точный выстрел. Советских женщин-снайперов немцы прозвали «Sniper-frauen» («снайпер-бабы») и люто их ненавидели. Зная, что в плену их ждёт мучительная смерть, снайперши всегда носили с собой не только винтовку, но и гранату — чтобы подорвать себя в случае окружения.
Талант Лизы Мироновой был увековечен благодаря военному корреспонденту Евгению Халдею, сфотографировавшему её дважды. Впервые — в 1942 году во время обороны Севастополя. Тогда Миронова была ученицей самой известной советской снайперши — Людмилы Павличенко. В октябре 1942-го в ожесточённых боях под Горячим Ключом (Краснодарский край) Лиза лично уничтожила 20 немцев за несколько дней.
«Малая земля» — плацдарм под Новороссийском, захваченный советским десантом в феврале 1943 года. Морпехи удерживали этот клочок земли, который стал ключом к освобождению города, целых 220 дней. Здесь же воевала и Миронова. И именно здесь Халдей снова запечатлел её — в июле 1943-го. Позже эти снимки были опубликованы во многих газетах под заголовком «Девушка из морской пехоты».
«В моём архиве есть снимки, которые особенно дороги мне. Вот фотография этой отважной девушки. Я встретил её в бригаде морской пехоты. Именно такой я её и запечатлел. Она — настоящая героиня. Её зовут Лиза Миронова, москвичка, окончившая 10 классов. Этот снимок публиковался во многих газетах. Несколько лет назад, будучи в Новороссийске, я увидел её имя на одной из братских могил. Я вспомнил всё, что знал о ней, всё, что слышал об этой удивительно смелой девушке. „Комсомольская правда“ напечатала мою корреспонденцию под названием „Девушка из морской пехоты“» (Евгений Халдей, журнал «Советская печать», 1963).
В своих воспоминаниях фотограф описывал Лизу как красивую, добрую и очень скромную девушку. Он также отмечал, что на фронте она освоила новую профессию — киномеханика. В редкие минуты затишья она показывала бойцам фильмы.
В августе 1943-го о ней писала газета «Правда». В статье «Огонь снайперов» сообщалось, что Миронова уничтожила в боях 21 фашиста.
9 сентября 1943 года начались ожесточённые бои за Новороссийск. Морская бригада, в которой служила Лиза, высадилась у мыса Любви в Новороссийской бухте. В этих боях погибли многие снайперы, включая Миронову — она получила смертельное ранение. Вместе с товарищами её успели эвакуировать в госпиталь Геленджика, но 26 сентября Лиза скончалась.
По разным данным, на счету Лизы Мироновой — от 34 до 100 уничтоженных врагов.
В августе 1943-го о ней писала газета «Правда». В статье «Огонь снайперов» сообщалось, что Миронова уничтожила в боях 21 фашиста.
9 сентября 1943 года начались ожесточённые бои за Новороссийск. Морская бригада, в которой служила Лиза, высадилась у мыса Любви в Новороссийской бухте. В этих боях погибли многие снайперы, включая Миронову — она получила смертельное ранение. Вместе с товарищами её успели эвакуировать в госпиталь Геленджика, но 26 сентября Лиза скончалась.
По разным данным, на счету Лизы Мироновой — от 34 до 100 уничтоженных врагов.
Санинструктор Екатерина Михайлова на передовой. Керчь. 1943 год
Екатерина Михайлова (после 1950 года Дёмина) родилась в Ленинграде в 1926 году. После ранней потери родителей её воспитали в ленинградском детском доме.
Когда в июне 1941 года началась Великая Отечественная война, Михайловой было всего 15 лет. Во время поездки в Брест (БССР) поезд, в котором она находилась, подвергся бомбардировке нацистской авиацией. Пережив эту атаку, Катя решила внести свой вклад в борьбу с врагом и попыталась записаться на военную службу в Смоленске, выдав себя за 17-летнюю. Однако её не взяли и вместо этого направили в военный госпиталь.
Вскоре госпиталь разбомбила немецкая авиация, и пациентов пришлось эвакуировать. Михайлова осталась и из-за острой нехватки медперсонала стала санитаркой Красной армии. В боях под Гжатском она получила тяжёлое ранение в ногу и была отправлена на лечение в уральский военный госпиталь. Окрепнув, она продолжила службу на борту советского госпитального судна «Красная Москва», которое перевозило раненых из Сталинграда в Красноярск. За образцовую службу её повысили до главного старшины и официально представили к награде.
Стремясь к более активной роли, Михайлова подала заявление на перевод в морскую пехоту Азовской флотилии. Получив отказ, она обратилась напрямую к правительству в Москве. И её упорство было вознаграждено: в феврале 1943 года её зачислили в 369-й отдельный батальон морской пехоты. Первый бой она приняла на Таманском полуострове у Азовского моря, затем участвовала в операциях на Чёрном море и вдоль Днестра. Позже её часть перевели в Дунайскую флотилию, где она воевала в Румынии, Болгарии, Венгрии, Югославии и Австрии, а войну закончила в Вене.
Поначалу сослуживцы-мужчины скептически относились к её способностям, но Катя быстро заслужила их уважение своей храбростью и мастерством. Помимо разведки, она выносила раненых с поля боя и оказывала им помощь. За мужество при освобождении Темрюка на Таманском полуострове она получила свою первую медаль «За отвагу». А за участие в Керченской операции её наградили первым из двух орденов Отечественной войны. Но, пожалуй, главным признанием её бесстрашия стало восхищение сослуживцев, сменившее их первоначальное недоверие.
Когда в июне 1941 года началась Великая Отечественная война, Михайловой было всего 15 лет. Во время поездки в Брест (БССР) поезд, в котором она находилась, подвергся бомбардировке нацистской авиацией. Пережив эту атаку, Катя решила внести свой вклад в борьбу с врагом и попыталась записаться на военную службу в Смоленске, выдав себя за 17-летнюю. Однако её не взяли и вместо этого направили в военный госпиталь.
Вскоре госпиталь разбомбила немецкая авиация, и пациентов пришлось эвакуировать. Михайлова осталась и из-за острой нехватки медперсонала стала санитаркой Красной армии. В боях под Гжатском она получила тяжёлое ранение в ногу и была отправлена на лечение в уральский военный госпиталь. Окрепнув, она продолжила службу на борту советского госпитального судна «Красная Москва», которое перевозило раненых из Сталинграда в Красноярск. За образцовую службу её повысили до главного старшины и официально представили к награде.
Стремясь к более активной роли, Михайлова подала заявление на перевод в морскую пехоту Азовской флотилии. Получив отказ, она обратилась напрямую к правительству в Москве. И её упорство было вознаграждено: в феврале 1943 года её зачислили в 369-й отдельный батальон морской пехоты. Первый бой она приняла на Таманском полуострове у Азовского моря, затем участвовала в операциях на Чёрном море и вдоль Днестра. Позже её часть перевели в Дунайскую флотилию, где она воевала в Румынии, Болгарии, Венгрии, Югославии и Австрии, а войну закончила в Вене.
Поначалу сослуживцы-мужчины скептически относились к её способностям, но Катя быстро заслужила их уважение своей храбростью и мастерством. Помимо разведки, она выносила раненых с поля боя и оказывала им помощь. За мужество при освобождении Темрюка на Таманском полуострове она получила свою первую медаль «За отвагу». А за участие в Керченской операции её наградили первым из двух орденов Отечественной войны. Но, пожалуй, главным признанием её бесстрашия стало восхищение сослуживцев, сменившее их первоначальное недоверие.
Бывшие моряки Дунайской флотилии вспоминали о «легендарной» Кате Михайловой:
«Катя прошла с боями от Темрюка, ведя за собой моряков. Она была несколько раз ранена, но всегда возвращалась в строй. Награждённая орденами и медалями, она стала символом отваги для десантников, разведчиков и санитаров. Моряки говорили о ней как о настоящей легенде. Её смелость вдохновляла других, и она была душой батальона. При этом Катя оказалась не только бесстрашной бойцом — её также знали за чистоту и скромность, которые вызывали глубокое уважение у товарищей. Моряки любили и оберегали её, называя „Наша Катя“. Она была и бойцом, и медсестрой, и разведчицей — настоящей любимицей сослуживцев. Какая удивительная судьба у этой девушки!»
В 1964 году Катя вспоминала, как попала на флот:
«Сначала мне не верили, что я могу быть не только санитаркой, но и разведчицей. Говорили: „На флоте не место женщинам“. Но я доказала обратное.
В первые дни на корабле команда встретила меня холодно, с подозрением. Но после тяжёлых боёв, особенно Керченской операции, их отношение изменилось. Однажды, после ночи попоек, моряки пришли ко мне на коленях, прося прощения: „Ты прошла с нами через столько всего. Будь нам сестрой“».
В августе 1944 года Михайлова участвовала в операции по освобождению города Белгород-Днестровский (Украина). Её подразделение переправилось через Днестровский лиман на резиновых лодках и штурмовало вражеские позиции. Катя одной из первых поднялась на высоту, лично атаковала немецкий дзот, уничтожила 20 фашистов, взяла в плен 14 солдат и оказала помощь 17 раненым морякам, обеспечив их эвакуацию. За этот подвиг её наградили орденом Красного Знамени.
Четыре месяца спустя, в декабре 1944-го, её часть воевала в Югославии. Во время атаки на крепость Илок (Хорватия) Михайлова была среди 50 десантников, совершивших отвлекающий манёвр с острова на Дунае. Из-за наводнения бойцам пришлось вести огонь, стоя по пояс в воде. В перестрелке Катя получила пулевое ранение в руку. Из всего отряда в живых осталось только 13 человек, и все — раненые. Несколько бойцов упали в ледяную воду, но Катя прыгнула за ними и, используя обычные поясные ремни и ремни от винтовок, привязала раненых к деревьям, спася семерых.
После этого боя у неё развилось двустороннее воспаление лёгких, и её госпитализировали. Однако, рвавшаяся на фронт, Катя самовольно покинула госпиталь и вернулась в часть. За этот подвиг её наградили вторым орденом Красного Знамени.
«Катя прошла с боями от Темрюка, ведя за собой моряков. Она была несколько раз ранена, но всегда возвращалась в строй. Награждённая орденами и медалями, она стала символом отваги для десантников, разведчиков и санитаров. Моряки говорили о ней как о настоящей легенде. Её смелость вдохновляла других, и она была душой батальона. При этом Катя оказалась не только бесстрашной бойцом — её также знали за чистоту и скромность, которые вызывали глубокое уважение у товарищей. Моряки любили и оберегали её, называя „Наша Катя“. Она была и бойцом, и медсестрой, и разведчицей — настоящей любимицей сослуживцев. Какая удивительная судьба у этой девушки!»
В 1964 году Катя вспоминала, как попала на флот:
«Сначала мне не верили, что я могу быть не только санитаркой, но и разведчицей. Говорили: „На флоте не место женщинам“. Но я доказала обратное.
В первые дни на корабле команда встретила меня холодно, с подозрением. Но после тяжёлых боёв, особенно Керченской операции, их отношение изменилось. Однажды, после ночи попоек, моряки пришли ко мне на коленях, прося прощения: „Ты прошла с нами через столько всего. Будь нам сестрой“».
В августе 1944 года Михайлова участвовала в операции по освобождению города Белгород-Днестровский (Украина). Её подразделение переправилось через Днестровский лиман на резиновых лодках и штурмовало вражеские позиции. Катя одной из первых поднялась на высоту, лично атаковала немецкий дзот, уничтожила 20 фашистов, взяла в плен 14 солдат и оказала помощь 17 раненым морякам, обеспечив их эвакуацию. За этот подвиг её наградили орденом Красного Знамени.
Четыре месяца спустя, в декабре 1944-го, её часть воевала в Югославии. Во время атаки на крепость Илок (Хорватия) Михайлова была среди 50 десантников, совершивших отвлекающий манёвр с острова на Дунае. Из-за наводнения бойцам пришлось вести огонь, стоя по пояс в воде. В перестрелке Катя получила пулевое ранение в руку. Из всего отряда в живых осталось только 13 человек, и все — раненые. Несколько бойцов упали в ледяную воду, но Катя прыгнула за ними и, используя обычные поясные ремни и ремни от винтовок, привязала раненых к деревьям, спася семерых.
После этого боя у неё развилось двустороннее воспаление лёгких, и её госпитализировали. Однако, рвавшаяся на фронт, Катя самовольно покинула госпиталь и вернулась в часть. За этот подвиг её наградили вторым орденом Красного Знамени.
После войны
В ноябре 1945 года Катю демобилизовали, но она продолжила работать в медицине, в том числе в Советском Красном Кресте. В 1950 году она окончила 2-й Ленинградский медицинский институт и 36 лет проработала врачом, выйдя на пенсию в 1985-м.
В 1979 году Дёмину (Михайлову) наградили медалью имени Флоренс Найтингейл — высшей наградой для медсестёр, вручаемой за исключительную преданность профессии и спасение раненых. За век её существования лишь 48 женщин из СССР и России удостоились этой чести.
Несмотря на три представления к званию Героя Советского Союза, её долго обходили наградой. Но 5 мая 1990 года указом президента СССР Михаила Горбачёва, в честь 45-летия Победы, Екатерина Дёмина (Михайлова) наконец получила «Золотую Звезду» Героя, орден Ленина и долгожданное признание. Она стала одной из последних, кому присвоили это звание перед распадом СССР.
Встреча с фотографом
В 1994 году, спустя 50 лет после создания знаменитого фотопортрета, где Катя — с медицинской сумкой за плечом, Евгений Халдей снова встретился с Дёминой (Михайловой) у неё дома.
Он подарил ей тот самый снимок и, конечно, запечатлел её с ним.
В ноябре 1945 года Катю демобилизовали, но она продолжила работать в медицине, в том числе в Советском Красном Кресте. В 1950 году она окончила 2-й Ленинградский медицинский институт и 36 лет проработала врачом, выйдя на пенсию в 1985-м.
В 1979 году Дёмину (Михайлову) наградили медалью имени Флоренс Найтингейл — высшей наградой для медсестёр, вручаемой за исключительную преданность профессии и спасение раненых. За век её существования лишь 48 женщин из СССР и России удостоились этой чести.
Несмотря на три представления к званию Героя Советского Союза, её долго обходили наградой. Но 5 мая 1990 года указом президента СССР Михаила Горбачёва, в честь 45-летия Победы, Екатерина Дёмина (Михайлова) наконец получила «Золотую Звезду» Героя, орден Ленина и долгожданное признание. Она стала одной из последних, кому присвоили это звание перед распадом СССР.
Встреча с фотографом
В 1994 году, спустя 50 лет после создания знаменитого фотопортрета, где Катя — с медицинской сумкой за плечом, Евгений Халдей снова встретился с Дёминой (Михайловой) у неё дома.
Он подарил ей тот самый снимок и, конечно, запечатлел её с ним.
Последние годы
После смерти Евдокии Пасько в январе 2017 года Дёмина (Михайлова) оставалась единственной в мире женщиной — Героем Советского Союза, воевавшей в Великой Отечественной. Другими живыми обладательницами этого звания были лишь космонавтки Валентина Терешкова и Светлана Савицкая.
После смерти Евдокии Пасько в январе 2017 года Дёмина (Михайлова) оставалась единственной в мире женщиной — Героем Советского Союза, воевавшей в Великой Отечественной. Другими живыми обладательницами этого звания были лишь космонавтки Валентина Терешкова и Светлана Савицкая.
Екатерина Дёмина (Михайлова) скончалась в июне 2019 года в возрасте 93 лет и была похоронена на Троекуровском кладбище.
Освобождённые из будапештского гетто. Будапешт. 1945 год
«Снимок этот 50 лет никуда не шёл, ни на одну выставку, — вспоминал Евгений Халдей. — Я пытался давать. И вот 50 лет Победы, в США к юбилею напечатали, а у нас до сих пор молчание. Не хотят». Халдей об этом рассказывал в фильме, снятом в 1996 году бельгийским документалистом Марком Анри Вайнбергом.
«Вошли в Будапешт. Было страшно. Я видел синагогу с трупами евреев, их никто не хоронил. А тут замечаю — идут муж и жена с жёлтыми шестиконечными звёздами на одежде. И так меня поразило: город освободили, а они все носят эти звёзды».
Это были узники будапештского гетто. Подойдя к ним, Халдей первым делом их сфотографировал. Поначалу муж и жена испугались, приняв его за немецкого солдата — «Я был в кожаном пальто, они испугались, решили, что я эсесовец».
Халдей обратился к ним на идише («на немецко-еврейском» — как он сам выразился): «Подождите!» Потом подошёл и сорвал звезду с мужчины, потом с женщины. Они снова испугались, но Халдей им сказал: «Alles ist gut». Потом догадался, что нужен какой-нибудь еврейский «пароль», и произнёс: «Шолом-Алейхем». Они расплакались, упали фотографу на грудь.
«Вошли в Будапешт. Было страшно. Я видел синагогу с трупами евреев, их никто не хоронил. А тут замечаю — идут муж и жена с жёлтыми шестиконечными звёздами на одежде. И так меня поразило: город освободили, а они все носят эти звёзды».
Это были узники будапештского гетто. Подойдя к ним, Халдей первым делом их сфотографировал. Поначалу муж и жена испугались, приняв его за немецкого солдата — «Я был в кожаном пальто, они испугались, решили, что я эсесовец».
Халдей обратился к ним на идише («на немецко-еврейском» — как он сам выразился): «Подождите!» Потом подошёл и сорвал звезду с мужчины, потом с женщины. Они снова испугались, но Халдей им сказал: «Alles ist gut». Потом догадался, что нужен какой-нибудь еврейский «пароль», и произнёс: «Шолом-Алейхем». Они расплакались, упали фотографу на грудь.
Из воспоминаний Евгения Халдея
Советские танки в Берлине. Берлин. 1945 год
Вот он, наконец,— Берлин!
Я продвигался к его центру вместе с воинами 8-й гвардейской армии генерала В. И. Чуйкова. По одной из улиц непрерывно шли наши танки.
Неожиданно из метро — убежища выскочило несколько женщин. Одна из них, босая, держала туфли, другая — свою «ценность», шкурку рыжей лисы. Глядя на танки, они спросили: «Что это за танки? Чьи?»
Я ответил: «Советские танки, русские!» «Этого не может быть! — сказала одна.— Несколько дней мы сидели в убежище и слушали по радио Геббельса. Он говорил, что русские никогда не войдут в Берлин».
Я продвигался к его центру вместе с воинами 8-й гвардейской армии генерала В. И. Чуйкова. По одной из улиц непрерывно шли наши танки.
Неожиданно из метро — убежища выскочило несколько женщин. Одна из них, босая, держала туфли, другая — свою «ценность», шкурку рыжей лисы. Глядя на танки, они спросили: «Что это за танки? Чьи?»
Я ответил: «Советские танки, русские!» «Этого не может быть! — сказала одна.— Несколько дней мы сидели в убежище и слушали по радио Геббельса. Он говорил, что русские никогда не войдут в Берлин».
Из воспоминаний Евгения Халдея
1945 год. Берлин. «Зачем война?»
В 1945 году в Берлине, на одной из улиц, я увидел двух измождённых и плохо одетых пожилых мужчин. Они сидели около разрушенного здания на каком-то ящике. На рукаве одного из них была повязка слепого, а второй оказался поводырём.
Я шёл мимо и сделал снимок. Поводырь улыбнулся фотографу, а слепой спросил: «Что происходит?» Его зрячий товарищ объяснил, что их сфотографировали. Тогда последовал вопрос — «Зачем?»
Я остановился и заговорил с ними. «Кто вы?» — «Мы не знаем». — «Откуда вы пришли?» — «Не помним». Эти люди потеряли во время войны всё, что имели, включая дома и семьи. Просто встретились где-то на дороге, стали идти вместе, поддерживали друг друга, выживали как могли.
«Мы не знаем, куда и зачем мы идём, — сказал слепой, — зачем мы живём — не знаем, ЗАЧЕМ ВОЙНА?..»
Я шёл мимо и сделал снимок. Поводырь улыбнулся фотографу, а слепой спросил: «Что происходит?» Его зрячий товарищ объяснил, что их сфотографировали. Тогда последовал вопрос — «Зачем?»
Я остановился и заговорил с ними. «Кто вы?» — «Мы не знаем». — «Откуда вы пришли?» — «Не помним». Эти люди потеряли во время войны всё, что имели, включая дома и семьи. Просто встретились где-то на дороге, стали идти вместе, поддерживали друг друга, выживали как могли.
«Мы не знаем, куда и зачем мы идём, — сказал слепой, — зачем мы живём — не знаем, ЗАЧЕМ ВОЙНА?..»
Из воспоминаний Евгения Халдея
«Брандербургская Мадонна» Мария Лиманская. Берлин. 1945 год
В начале восьмидесятых соседка Марии Лиманской увидела знаменитый снимок Евгения Халдея в журнале «Работница» и принесла показать: «Себя узнала?» Ту публикацию в «Работнице», кстати, подписали неверно, другим именем; соседке пришлось обращаться в редакцию и восстанавливать справедливость.
А потом началось. Ушла добровольцем на фронт, дошла до Берлина — где у Бранденбургских ворот её и запечатлел Халдей. «Бранденбургская Мадонна» — так окрестили её тогда западные СМИ.
Стоя 9 мая 1945 года под берлинским небом и регулируя беспрерывно сигналящий транспортный поток, она вдруг услышала, как шофёр одной из машин крикнул ей: «Сестричка, Победа!», и бросил к ногам какой-то свёрток.
Развернув его, Мария обнаружила туфли-лодочки. Она похвасталась трофеем перед пятью подругами-регулировщицами, а на следующий день, прихватив одно на шестерых платье и косынку, они отправились в фотоателье, где сделали свою первую послевоенную карточку в гражданской одежде.
В другой раз кто-то из проезжавших подарил Марии пачку папирос, а услышав, что она не курит, с сожалением сказал: «Извини, больше у меня ничего нет», отчего значимость этого презента стала ещё выше.
1984. село Звонарёвка
Обеспечивая порядок на дорогах, Мария Филипповна совершенно случайно познакомилась с ехавшим на Потсдамскую конференцию Уинстоном Черчиллем. Увидев стоящую на посту девушку, премьер-министр Великобритании остановился возле неё и через переводчика поинтересовался, не обижают ли её английские солдаты. По утверждению Лиманской, она без лишней скромности заявила: «Чёрта с два они нас обидят!», но в официальной версии закрепился ответ: «Пусть только попробуют!»
1946 год. Нюрнберг. Евгений Халдей на Нюрнбергском процессе, Герман Геринг закрывается рукой от камеры
Однажды к нам пришёл американский шеф-фотограф и сказал, что если у нас есть при себе вспышки, то мы можем пройти с ним. Нас привели в помещение, примерно 40 квадратных метров.
У стены стояли столы, света не было. За каждым столом сидело по четыре человека, Геринг, Розенберг, адмирал Денитц и фон Ширах. Кейтель сидел вместе с Йодлем. Я прошёл вдоль стены с моей камерой и поснимал со вспышкой. Кейтель закрыл лицо рукой. Затем я подошёл к столу с Герингом. Пока шли другие фотографы — американцы и французы, — он ничего не говорил. Но как только увидел мою русскую униформу, то начал кричать. «Что такое, уже нельзя спокойно поесть!» Он меня напугал.
У стены стояли столы, света не было. За каждым столом сидело по четыре человека, Геринг, Розенберг, адмирал Денитц и фон Ширах. Кейтель сидел вместе с Йодлем. Я прошёл вдоль стены с моей камерой и поснимал со вспышкой. Кейтель закрыл лицо рукой. Затем я подошёл к столу с Герингом. Пока шли другие фотографы — американцы и французы, — он ничего не говорил. Но как только увидел мою русскую униформу, то начал кричать. «Что такое, уже нельзя спокойно поесть!» Он меня напугал.
Тут подошёл американский лейтенант и спросил, в чём дело, почему Геринг орёт. «Понятия не имею, — говорю. — Я хотел всего лишь сфотографировать». Лейтенант подошёл к Герингу и сказал, чтобы он прекратил орать. Но тот не унимался. Тогда лейтенант поднял дубинку и дал Герингу по затылку. После этого стало тихо.
На следующий день Роберт Капа хотел снять меня с Герингом в одном кадре, но Геринг не забыл об ударе дубинкой, а также того, из-за которого он его получил, и специально прикрыл лицо ладонью, когда заметил, что его фотографируют вместе с тем же русским офицером…
На следующий день Роберт Капа хотел снять меня с Герингом в одном кадре, но Геринг не забыл об ударе дубинкой, а также того, из-за которого он его получил, и специально прикрыл лицо ладонью, когда заметил, что его фотографируют вместе с тем же русским офицером…
Из воспоминаний Евгения Халдея
Информация и фото с сайта галереи «ART OF FOTO»
ВАША ВЫСТАВКА НЕ ПРОЙДЕТ БЕССЛЕДНО!
ВИРТУАЛЬНЫЕ ВЫСТАВКИ В ФОРМАТЕ 360°
